Стихи  /  Максимилиан Волошин  /  Россия (С Руси тянуло выстуженным ветром)

Россия (С Руси тянуло выстуженным ветром)

1

❉❉❉❉


С Руси тянуло выстуженным ветром.

Над Карадагом сбились груды туч.

На берег опрокидывались волны,

Нечастые и тяжкие. Во сне,

Как тяжело больной, вздыхало море,

Ворочаясь со стоном. Этой ночью

Со дна души вздувалось, нагрубало

Мучительно-бесформенное чувство —

Безмерное и смутное — Россия…

Как будто бы во мне самом легла

Бескрайняя и тусклая равнина,

Белесою лоснящаяся тьмой,

Остуженная жгучими ветрами.

В молчании вился морозный прах:

Ни выстрелов, ни зарев, ни пожаров;

Мерцали солью топи Сиваша,

Да камыши шуршали на Кубани,

Да стыл Кронштадт… Украина и Дон,

Урал, Сибирь и Польша — всё молчало.

Лишь горький снег могилы заметал…

Но было так неизъяснимо томно,

Что старая всей пережитой кровью,

Усталая от ужаса душа

Всё вынесла бы — только не молчанье.

❉❉❉❉


2

❉❉❉❉


Я нес в себе — багровый, как гнойник,

Горячечный и триумфальный город,

Построенный на трупах, на костях

«Всея Руси» — во мраке финских топей,

Со шпилями церквей и кораблей,

С застенками подводных казематов,

С водой стоячей, вправленной в гранит,

С дворцами цвета пламени и мяса,

С белесоватым мороком ночей,

С алтарным камнем финских чернобогов,

Растоптанным копытами коня,

И с озаренным лаврами и гневом

Безумным ликом медного Петра.

❉❉❉❉


В болотной мгле клубились клочья марев:

Российских дел неизжитые сны…

❉❉❉❉


Царь, пьяным делом, вздернувши на дыбу,

Допрашивает Стрешнева: «Скажи —

Твой сын я, али нет?». А Стрешнев с дыбы:

«А черт тя знает, чей ты… много нас

У матушки-царицы переспало…»

❉❉❉❉


В конклаве всешутейшего собора

На медведях, на свиньях, на козлах,

Задрав полы духовных облачений,

Царь, в чине протодьякона, ведет

По Петербургу машкерную одурь.

❉❉❉❉


В кунсткамере хранится голова,

Как монстра, заспиртованная в банке,

Красавицы Марии Гамильтон…

❉❉❉❉


В застенке Трубецкого равелина

Пытает царь царевича — и кровь

Засеченного льет по кнутовищу…

❉❉❉❉


Стрелец в Москве у плахи говорит:

«Посторонись-ка, царь, мое здесь место».

Народ уж знает свычаи царей

И свой удел в строительстве империй.

❉❉❉❉


Кровавый пар столбом стоит над Русью,

Топор Петра российский ломит бор

И вдаль ведет проспекты страшных просек,

Покамест сам великий дровосек

Не валится, удушенный рукою —

Водянки? иль предательства? как знать…

Но вздутая таинственная маска

С лица усопшего хранит следы

Не то петли, а может быть, подушки.

❉❉❉❉


Зажатое в державном кулаке

Зверье Петра кидается на волю:

Царица из солдатских портомой,

Волк — Меншиков, стервятник — Ягужинский,

Лиса — Толстой, куница — Остерман —

Клыками рвут российское наследство.

❉❉❉❉


Петр написал коснеющей рукой:

«Отдайте всё…» Судьба же дописала:

«…распутным бабам с хахалями их».

❉❉❉❉


Елисавета с хохотом, без гнева

Развязному курьеру говорит:

«Не лапай, дуралей, не про тебя-де

Печь топится». А печи в те поры

Топились часто, истово и жарко

У цесаревен и императриц.

Российский двор стирает все различья

Блудилища, дворца и кабака.

Царицы коронуются на царство

По похоти гвардейских жеребцов,

Пять женщин распухают телесами

На целый век в длину и ширину.

Россия задыхается под грудой

Распаренных грудей и животов.

Ее гноят в острогах и в походах,

По Ладогам да по Рогервикам,

Голландскому и прусскому манеру

Туземцев учат шкипер и капрал.

Голштинский лоск сержант наводит палкой,

Курляндский конюх тычет сапогом;

Тупейный мастер завивает души;

Народ цивилизуют под плетьми

И обучают грамоте в застенке…

А в Петербурге крепость и дворец

Меняются жильцами, и кибитка

Кого-то мчит в Березов и в Пелым.

❉❉❉❉


3

❉❉❉❉


Минует век, и мрачная фигура

Встает над Русью: форменный мундир,

Бескровные щетинистые губы,

Мясистый нос, солдатский узкий лоб,

И взгляд неизреченного бесстыдства

Пустых очей из-под припухших век.

У ног ее до самых бурых далей

Нагих равнин — казарменный фасад

И каланча: ни зверя, ни растенья…

Земля судилась и осуждена.

Все грешники записаны в солдаты.

Всяк холм понизился и стал как плац.

А надо всем солдатскою шинелью

Провис до крыш разбухший небосвод.

Таким он был написан кистью Доу —

Земли российской первый коммунист —

Граф Алексей Андреич Аракчеев.

❉❉❉❉


Он вырос в смраде гатчинских казарм,

Его познал, вознес и всхолил Павел.

«Дружку любезному» вставлял клистир

Державный мистик тою же рукою,

Что иступила посох Кузьмича

И сокрушила силу Бонапарта.

Его посев взлелял Николай,

Десятки лет удавьими глазами

Медузивший засеченную Русь.

❉❉❉❉


Раздерганный и полоумный Павел

Собою открывает целый ряд

Наряженных в мундиры автоматов,

Штампованных по прусским образцам

(Знак: «Made in Germany» 1, клеймо: Романов).

Царь козыряет, делает развод,

Глаза пред фронтом пялит растопыркой

И пишет на полях: «Быть по сему».

❉❉❉❉


А между тем от голода, от мора,

От поражений, как и от побед,

Россию прет и вширь, и ввысь — безмерно.

Ее сознание уходит в рост,

На мускулы, на поддержанье массы,

На крепкий тяж подпружных обручей.

Пять виселиц на Кронверкской куртине

Рифмуют на Семеновском плацу;

Волы в Тифлис волочат «Грибоеда»,

Отправленного на смерть в Тегеран;

Гроб Пушкина ссылают под конвоем

На розвальнях в опальный монастырь;

Над трупом Лермонтова царь: «Собаке —

Собачья смерть» — придворным говорит;

Промозглым утром бледный Достоевский

Горит свечой, всходя на эшафот…

И всё тесней, всё гуще этот список…

❉❉❉❉


Закон самодержавия таков:

Чем царь добрей, тем больше льется крови.

А всех добрей был Николай Второй,

Зиявший непристойной пустотою

В сосредоточьи гения Петра.

Санкт-Петербург был скроен исполином,

Размах столицы был не по плечу

Тому, кто стер блистательное имя.

Как медиум, опорожнив сосуд

Своей души, притягивает нежить —

И пляшет стол, и щелкает стена, —

Так хлынула вся бестолочь России

В пустой сквозняк последнего царя:

Желвак От-Цу, Ходынка и Цусима,

Филипп, Папюс, Гапонов ход, Азеф…

Тень Александра Третьего из гроба

Заезжий вызывает некромант,

Царице примеряют от бесплодья

В Сарове чудотворные штаны.

Она, как немка, честно верит в мощи,

В юродивых и в преданный народ.

И вот со дна самой крестьянской гущи —

Из тех же недр, откуда Пугачев, —

Рыжебородый, с оморошным взглядом —

Идет Распутин в государев дом,

Чтоб честь двора, и церкви, и царицы

В грязь затоптать мужицким сапогом

И до низов ославить власть цареву.

И всё быстрей, всё круче чертогон…

В Юсуповском дворце на Мойке — Старец,

С отравленным пирожным в животе,

Простреленный, грозит убийце пальцем:

«Феликс, Феликс! царице всё скажу…»

❉❉❉❉


Раздутая войною до отказа,

Россия расседается, и год

Солдатчина гуляет на просторе…

И где-то на Урале средь лесов

Латышские солдаты и мадьяры

Расстреливают царскую семью

В сумятице поспешных отступлений:

Царевич на руках царя, одна

Царевна мечется, подушкой прикрываясь,

Царица выпрямилась у стены…

Потом их жгут и зарывают пепел.

Всё кончено. Петровский замкнут круг.

❉❉❉❉


1 Сделано в Германии (англ.). — Ред.

❉❉❉❉


4

❉❉❉❉


Великий Петр был первый большевик,

Замысливший Россию перебросить,

Склонениям и нравам вопреки,

За сотни лет к ее грядущим далям.

Он, как и мы, не знал иных путей,

Опричь указа, казни и застенка,

К осуществленью правды на земле.

Не то мясник, а может быть, ваятель —

Не в мраморе, а в мясе высекал

Он топором живую Галатею,

Кромсал ножом и шваркал лоскуты.

Строителю необходимо сручье:

Дворянство было первым Р.К.П. —

Опричниною, гвардией, жандармом,

И парником для ранних овощей.

Но, наскоро его стесавши, невод

Закинул Петр в морскую глубину.

Спустя сто лет иными рыбарями

На невский брег был вытащен улов.

В Петрову мрежь попался разночинец,

Оторванный от родовых корней,

Отстоянный в архивах канцелярий —

Ручной Дантон, домашний Робеспьер, —

Бесценный клад для революций сверху.

Но просвещенных принцев испугал

Неумолимый разум гильотины.

Монархия извергла из себя

Дворянский цвет при Александре Первом,

А семя разночинцев — при Втором.

❉❉❉❉


Не в первый раз без толка расточали

Правители созревшие плоды:

Боярский сын — долбивший при Тишайшем

Вокабулы и вирши — при Петре

Служил царю армейским интендантом.

Отправленный в Голландию Петром

Учиться навигации, вернувшись,

Попал не в тон галантностям цариц.

Екатерининский вольтерианец

Свой праздный век в деревне пробрюзжал.

Ученики французских эмигрантов,

Детьми освобождавшие Париж,

Сгноили жизнь на каторге в Сибири…

Так шиворот-навыворот текла

Из рода в род разладица правлений.

Но ныне рознь таила смысл иной:

Отвергнутый царями разночинец

Унес с собой рабочий пыл Петра

И утаенный пламень революций:

Книголюбивый новиковский дух,

Горячку и озноб Виссариона.

❉❉❉❉


От их корней пошел интеллигент.

Его мы помним слабым и гонимым,

В измятой шляпе, в сношенном пальто,

Сутулым, бледным, с рваною бородкой,

Страдающей улыбкой и в пенсне,

Прекраснодушным, честным, мягкотелым,

Оттиснутым, как точный негатив,

По профилю самодержавья: шишка,

Где у того кулак, где штык — дыра,

На месте утвержденья — отрицанье,

Идеи, чувства — всё наоборот,

Всё «под углом гражданского протеста».

Он верил в Божие небытие,

В прогресс и в конституцию, в науку,

Он утверждал (свидетель — Соловьев),

Что «человек рожден от обезьяны,

А потому — нет большия любви,

Как положить свою за ближних душу».

❉❉❉❉


Он был с рожденья отдан под надзор,

Посажен в крепость, заперт в Шлиссельбурге,

Судим, ссылаем, вешан и казним

На каторге — по Ленам да по Карам…

Почти сто лет он проносил в себе —

В сухой мякине — искру Прометея,

Собой вскормил и выносил огонь.

❉❉❉❉


Но — пасынок, изгой самодержавья —

И кровь кровей, и кость его костей —

Он вместе с ним в циклоне революций

Размыкан был, растоптан и сожжен.

Судьбы его печальней нет в России.

И нам — вспоенным бурей этих лет —

Век не избыть в себе его обиды:

Гомункула, взращенного Петром

Из плесени в реторте Петербурга.

❉❉❉❉


5

❉❉❉❉


Все имена сменились на Руси.

(Политика — расклейка этикеток,

Назначенных, чтоб утаить состав),

Но логика и выводы всё те же:

Мы говорим: «Коммуна на земле

Немыслима вне роста капитала,

Индустрии и классовой борьбы.

Поэтому не Запад, а Россия

Зажжет собою мировой пожар».

❉❉❉❉


До Мартобря (его предвидел Гоголь)

В России не было ни буржуа,

Ни классового пролетариата:

Была земля, купцы да голытьба,

Чиновники, дворяне да крестьяне…

Да выли ветры, да орал сохой

Поля доисторический Микула…

Один поверил в то, что он буржуй,

Другой себя сознал, как пролетарий,

И почалась кровавая игра.

На всё нужна в России только вера:

Мы верили в двуперстие, в царя,

И в сон, и в чох, в распластанных лягушек,

В социализм и в интернацьонал.

Материалист ощупывал руками

Не вещество, а тень своей мечты;

Мы бредили, переломав машины,

Об электрофикации; среди

Стрельбы и голода — о социальном рае,

И ели человечью колбасу.

Политика была для нас раденьем,

Наука — духоборчеством, марксизм —

Догматикой, партийность — оскопленьем.

Вся наша революция была

Комком религиозной истерии:

В течение пятидесяти лет

Мы созерцали бедствия рабочих

На Западе с такою остротой,

Что приняли стигматы их распятий.

И наше достиженье в том, что мы

В бреду и корчах создали вакцину

От социальных революций: Запад

Переживет их вновь, и не одну,

Но выживет, не расточив культуры.

❉❉❉❉


Есть дух Истории — безликий и глухой,

Что действует помимо нашей воли,

Что направлял топор и мысль Петра,

Что вынудил мужицкую Россию

За три столетья сделать перегон

От берегов Ливонских до Аляски.

И тот же дух ведет большевиков

Исконными народными путями.

Грядущее — извечный сон корней:

Во время революций водоверти

Со дна времен взмывают старый ил

И новизны рыгают стариною.

Мы не вольны в наследии отцов,

И, вопреки бичам идеологий,

Колеса вязнут в старой колее:

Неверы очищают православье

Гоненьями и вскрытием мощей,

Большевики отстраивают стены

На цоколях разбитого Кремля,

Социалисты разлагают рати,

Чтоб год спустя опять собрать в кулак.

И белые, и красные Россию

Плечом к плечу взрывают, как волы, —

В одном ярме — сохой междоусобья,

Москва сшивает снова лоскуты

Удельных царств, чтоб утвердить единство.

Истории потребен сгусток воль:

Партийность и программы — безразличны.

❉❉❉❉


6

❉❉❉❉


В России революция была

Исконнейшим из прав самодержавья,

Как ныне в свой черед утверждено

Самодержавье правом революций.

❉❉❉❉


Крыжанич жаловался до Петра:

«Великое народное несчастье

Есть неумеренность во власти: мы

Ни в чем не знаем меры да средины,

Всё по краям да пропастям блуждаем,

И нет нигде такого безнарядья,

И власти нету более крутой».

❉❉❉❉


Мы углубили рознь противоречий

За двести лет, что прожили с Петра:

При добродушьи русского народа,

При сказочном терпеньи мужика —

Никто не делал более кровавой —

И страшной революции, чем мы.

При всем упорстве Сергиевой веры

И Серафимовых молитв — никто

С такой хулой не потрошил святыни,

Так страшно не кощунствовал, как мы.

При русских грамотах на благородство,

Как Пушкин, Тютчев, Герцен, Соловьев, —

Мы шли путем не их, а Смердякова —

Через Азефа, через Брестский мир.

❉❉❉❉


В России нет сыновнего преемства

И нет ответственности за отцов.

Мы нерадивы, мы нечистоплотны,

Невежественны и ущемлены.

На дне души мы презираем Запад,

Но мы оттуда в поисках богов

Выкрадываем Гегелей и Марксов,

Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,

Курить в их честь стираксою и серой

И головы рубить родным богам,

А год спустя — заморского болвана

Тащить к реке привязанным к хвосту.

❉❉❉❉


Зато в нас есть бродило духа — совесть —

И наш великий покаянный дар,

Оплавивший Толстых и Достоевских

И Иоанна Грозного. В нас нет

Достоинства простого гражданина,

Но каждый, кто перекипел в котле

Российской государственности, — рядом

С любым из европейцев — человек.

❉❉❉❉


У нас в душе некошенные степи.

Вся наша непашь буйно заросла

Разрыв-травой, быльем да своевольем.

Размахом мысли, дерзостью ума,

Паденьями и взлетами — Бакунин

Наш истый лик отобразил вполне.

В анархии всё творчество России:

Европа шла культурою огня,

А мы в себе несем культуру взрыва.

Огню нужны — машины, города,

И фабрики, и доменные печи,

А взрыву, чтоб не распылить себя, —

Стальной нарез и маточник орудий.

Отсюда — тяж советских обручей

И тугоплавкость колб самодержавья.

Бакунину потребен Николай,

Как Петр — стрельцу, как Аввакуму — Никон.

Поэтому так непомерна Русь

И в своевольи, и в самодержавьи.

И нет истории темней, страшней,

Безумней, чем история России.

❉❉❉❉


7

❉❉❉❉


И этой ночью с напряженных плеч

Глухого Киммерийского вулкана

Я вижу изневоленную Русь

В волокнах расходящегося дыма,

Просвеченную заревом лампад —

Страданьями горящих о России…

И чувствую безмерную вину

Всея Руси — пред всеми и пред каждым.

❉❉❉❉