Стихи  /  Игорь Северянин  /  Поэза детства моего и отрочества

Поэза детства моего и отрочества

1

Когда еще мне было девять,

Как Кантэнак — стакана, строф

Искала крыльчатая лебедь,

Душа, вдыхая Петергоф.

У нас была большая дача,

В саду игрушечный котэдж,

Где я, всех взрослых озадача,

От неги вешней мог истечь.

Очарен Балтикою девной,

Оласкан шелестами дюн,

Уже я грезил королевной

И звоном скандинавских струн.

Я с первых весен был отрансен!

Я с первых весен был грезэр!

И золотом тисненный Гранстрэм —

Мечты галантный кавалер.

По волнам шли седые деды —

Не паруса ли каравелл? —

И отчего-то из «Рогнеды»

Мне чей-то девий голос пел…

И в шторм высокий тенор скальда

Его глушил — возвестник слав…

Шел на могильный холм Руальда

Но брынским дебрям Изяслав.

Мечты о детстве! вы счастливы!

Вы хаотичны, как восторг!

Вы упояете, как сливы,

Лисицы, зайчики без норк!

❉❉❉❉


2

Но все-таки мне девять было,

И был игрушечный котэдж,

В котором — правда, это мило? —

От грез ребенок мог истечь…

В котэдже грезил я о Варе,

О смуглой сверстнице, о том,

Как раз у мамы в будуаре

Я повенчался с ней тайком.

Ну да, наш брак был озаконен,

Иначе в девять лет нельзя:

Коробкой тортной окоронен,

Поцеловал невесту я.

❉❉❉❉


3

Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,

И золотым осенним днем

Случилось как-то мне скитаться

По кладбищу. Цвело кругом.

Пестрело. У Комиссаржевской

Благоухала тишина.

Вдруг крест с дощечкой, полной блеска

И еле слышимого плеска:

Варюша С. — Моя жена!

Я улыбнулся. Что же боле

Я сделать мог? Ушла — и пусть.

Смешно бы говорить о боли,

А грусть… всегда со мною грусть!

❉❉❉❉


4

И все еще мне девять. Дача —

В столице дач. Сырой покров.

Туман, конечно. Это значит —

Опять все тот же Петергоф.

Сижу в котэдже. Ряд плетеных

Миньонных стульев. Я — в себе,

А предо мною два влюбленных

Наивных глаза. То — Бэбэ.

Бэбэ! Но надо же представить:

Моя соседка; молода,

Как я, но чуточку лукавит.

Однако, это не беда.

Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.

Она блондинка. Голос чист.

И на лице лазурнооком —

Улыбка, точно аметист.

Бэбэ печальна, но улыбит

Свое лицо, а глазы вниз.

Она молчит, а чай наш выпит,

И вскоре нас принудит мисс,

Подъехав в английской коляске,

С собою ехать в Монплезир,

Где франтам будет делать глазки,

А дети в неисходной ласке

Шептать: «но это ж… votre plaisire?…»

❉❉❉❉


5

Череповец! пять лет я прожил

В твоем огрязненном снегу,

Где каждый реалист острожил,

Где было пьянство и разгул.

Что ни учитель — Передонов,

Что ни судеец — Хлестаков.

О, сколько муки, сколько стонов,

Наивно-жалобных листков!

Давно из памяти ты вытек,

Ничтожный город на Шексне,

И мой литературный выдвиг

Замедлен по твоей вине…

Тебя забвею. Вечно мокро

В твоих обельменных глазах,

Пускай грядущий мой биограф

Тебя разносит в пух и прах!

❉❉❉❉


6

О, Суда! голубая Суда!

Ты, внучка Волги! дочь Шексны!

Как я хочу к тебе отсюда

В твои одебренные сны!

Осеверив свои стремленья,

Тебя с собой перекрылив

К тебе, река моя, — оленья

За твой стремительный извив.

Твой правый берег весь олесен,

На берегу лиловый дом,

Где возжигала столько песен

Певунья в тускло-золотом.

Я вновь желаю вас оперлить,

Река и дева, две сестры.

Ведь каждая из вас, как стерлядь:

Прозрачно-струйны и остры.

Теките в свет, душой поэта,

Вы, русла моего пера,

Сестра-мечта Елисавета

И Суда, греза и сестра!

❉❉❉❉