Стихи  /  Генрих Гейне  /  Иегуда бен Галеви

Иегуда бен Галеви

1

❉❉❉❉


«Да прилипнет в жажде к нёбу

Мой язык и да отсохнут

Руки, если я забуду

Храм твой, Иерусалим!..»

❉❉❉❉


Песни, образы так бурно

В голове моей теснятся,

Чудятся мужские хоры,

Хоровые псалмопенья.

❉❉❉❉


Вижу бороды седые,

Бороды печальных старцев.

Призраки, да кто ж из вас

Иегуда бен Галеви?

❉❉❉❉


И внезапно — все исчезло:

Робким призракам несносен

Грубый оклик земнородных.

Но его узнал я сразу, —

❉❉❉❉


Да, узнал по древней скорби

Многомудрого чела,

По глазам проникновенным

И страдальчески пытливым,

❉❉❉❉


Но и без того узнал бы

По загадочной улыбке

Губ, срифмованных так дивно,

Как доступно лишь поэтам.

❉❉❉❉


Год приходит, год проходит, —

От рожденья Иегуды

Бен Галеви пролетело

Семь столетий с половиной.

❉❉❉❉


В первый раз увидел свет

Он в Кастилии, в Толедо;

Был младенцу колыбельной

Говор Тахо золотого.

❉❉❉❉


Рано стал отец суровый

Развивать в ребенке мудрость, —

Обученье началось

С божьей книги, с вечной Торы.

❉❉❉❉


Сыну мудро толковал он

Древний текст, чей живописный,

Иероглифам подобный,

Завитой квадратный шрифт,

❉❉❉❉


Этот чудный шрифт халдейский,

Создан в детстве нашим миром

И улыбкой нежной дружбы

Сердце детское встречает.

❉❉❉❉


Тексты подлинников древних

Заучил в цитатах мальчик,

Повторял старинных тропов

Монотонные напевы

❉❉❉❉


И картавил так прелестно,

С легким горловым акцентом,

Тонко выводил шалшелет,

Щелкал трелью, словно птица.

❉❉❉❉


Также Таргум Онкелос,

Что написан на народном

Иудейском диалекте, —

Он зовется арамейским

❉❉❉❉


И примерно так походит

На язык святых пророков,

Ну, как швабский на немецкий, —

Этот желтоцвет еврейский

❉❉❉❉


Тоже выучил ребенок,

И свои познанья вскоре

Превосходно применил он

В изучении Талмуда.

❉❉❉❉


Да, родитель очень рано

Ввел его в Талмуд, а после —

И в великую Галаху,

В эту школу фехтованъя,

❉❉❉❉


Где риторики светшш,

Первоклассные атлеты

Вавилона, Пумпедиты

Упражнялись в состязаньях.

❉❉❉❉


Здесь ребенок изощрился

В полемическом искусстве, —

Этим мастерством словесным

Позже он блеснул в «Козари».

❉❉❉❉


Но, как небо нам сияет

Светом двойственной природы:

То горячим светом солнца,

То холодным лунным светом, —

❉❉❉❉


Так же светит нам Талмуд,

Оттого его и делят

На Галаху и Агаду.

Первую назвал я школой

❉❉❉❉


Фехтования, а вторую

Назову, пожалуй, садом,

Садом странно-фантастичным,

Двойником другого сада,

❉❉❉❉


Порожденного когда-то

Также почвой Вавилона:

Это сад Семирамиды,

Иль восьмое чуда света.

❉❉❉❉


Дочь царей Семирамиду

Воспитали в детстве птицы,

И царица сохранила

Целый ряд привычек птичьих:

❉❉❉❉


Не хотела променады

Делать по земле, как все мы,

Млеком вскормленные твари,

И взрастила сад воздушный, —

❉❉❉❉


Высоко на колоссальных

Колоннадах заблистали

Клумбы, пальмы, апельсины,

Изваянья, водометы —

❉❉❉❉


Скреплены хитро и прочно,

Как плющом переплетенным,

Сетью из мостов висячих,

Где качались важно птицы,

❉❉❉❉


Пестрые, большие птицы,

Мудрецы, что молча мыслят,

Глядя, как с веселой трелью

Подле них порхает чижик.

❉❉❉❉


Все блаженно пьют прозрачный,

Как бальзам душистый, воздух,

Не отравленный зловонным

Испарением земли..

❉❉❉❉


Да, Агада — сад воздушный

Детских вымыслов, и часто

Юный ученик Талмуда,

Если сердце, запылившись,

❉❉❉❉


Глохло от сварливой брани

И от диспутов Галахи,

Споров о яйце фатальном,

Что снесла наседка в праздник,

❉❉❉❉


Иль от столь же мудрых прений

По другим вопросам, — мальчик

Убегал, чтоб освежиться,

В сад, в цветущий сад Агады,

❉❉❉❉


Где так много старых сказок,

Подлинных чудесных былей,

Житий мучеников славных,

Песен, мудрых изречений,

❉❉❉❉


Небылиц, таких забавных,

Полных чистой пылкой веры.

О, как все блистало, пело,

Расцветало в пышном блеске!

❉❉❉❉


И невинный, благородный

Дух ребенка был захвачен

Буйной дерзостью фантазий,

Волшебством блаженной скорби,

❉❉❉❉


Страстным трепетом восторга —

Тем прекрасным тайным миром,

Тем великим откровеньем,

Что поэзией зовется.

❉❉❉❉


И поэзии искусство —

Высший дар, святая мудрость —

Мастерство стихосложенья

Сердцу мальчика открылось.

❉❉❉❉


Иегуда бен Галеви

Стал не только мудрый книжник,

Но и мастер песнопенья,

Но и первый из поэтов.

❉❉❉❉


Да, он дивным был поэтом,

Был звездой своей эпохи,

Солнцем своего народа —

И огромным, чудотворным,

❉❉❉❉


Огненным столпом искусства.

Он пред караваном скорби,

Пред Израилем-страдальцем,

Шел пустынями изгнанья.

❉❉❉❉


Песнь его была правдива,

И чиста, и непорочна,

Как душа его; всевышний,

Сотворив такую душу,

❉❉❉❉


Сам доволен был собою,

И прекраснейшую душу

Радостно поцеловал он, —

И трепещет тихий отзвук

❉❉❉❉


Поцелуя в каждой песне,

В каждом слове песнотворца,

Посвященного с рожденья

Божьей милостью в поэты.

❉❉❉❉


Ведь в поэзии, как в жизни,

Эта милость — высший дар!

Кто снискал ее — не может

Ни в стихах грешить, ни в прозе.

❉❉❉❉


Называем мы такого

Божьей милостью поэта

Гением; он в царстве духа

Абсолютный самодержец,

❉❉❉❉


Он дает ответ лишь богу,

Не народу, — ведь в искусстве

Нас народ, как в жизни, может

Лишь казнить, но не судить.

❉❉❉❉


2

❉❉❉❉


«Так на реках вавилонских

Мы рыдали, наши арфы

Прислонив к плакучим ивам», —

Помнишь песню древних дней?

❉❉❉❉


Помнишь — старое сказанье

Стонет, плачется уныло,

Ноет, словно суп в кастрюльке,

Что кипит на очаге!

❉❉❉❉


Сотни лет во мне клокочет,

Скорбь во мне кипит! А время

Лижет рану, словно пес,

Иову лизавший язвы.

❉❉❉❉


За слюну спасибо, пес,

Но она лишь охлаждает,

Исцелить меня могла бы

Смерть, — но я, увы, бессмертен!

❉❉❉❉


Год приходит, год проходит!

Деловито ходит шпулька

На станке, — а что он ткет,

Ни единый ткач не знает.

❉❉❉❉


Год приходит, год проходит, —

Человеческие слезы

Льются, капают на землю, —

И земля сосет их жадно.

❉❉❉❉


Ах, как бешено кипит!

Скачет крышка!.. Слава мужу,

Чья рука твоих младенцев

Головой швырнет о камень.

❉❉❉❉


Слава господу! Все тише

Котелок клокочет. Смолк.

Мой угрюмый сплин проходит,

Западно-восточный сплин.

❉❉❉❉


Ну, и мой конек крылатый

Ржет бодрее, отряхает

Злой ночной кошмар и, мнится,

Молвит умными глазами:

❉❉❉❉


«Что ж, опять летим в Толедо,

К маленькому талмудисту,

Что великим стал поэтом, —

К Иегуде бен Галеви?»

❉❉❉❉


Да, поэт он был великий —

Самодержец в мире грезы,

Властелин над царством духов,

Божьей милостью поэт.

❉❉❉❉


Он в священные сирвенты,

Мадригалы и терцины,

Канцонетты и газеллы

Влил огонь души, согретой

❉❉❉❉


Светлым поцелуем бога!

Да, поистине был равен

Этот трубадур великий

Несравненным песнотворцам

❉❉❉❉


Руссильона и Прованса,

Пуату и прочих славных

Померанцевых владений

Царства христиан галантных.

❉❉❉❉


Царства христиан галантных

Померанцевые земли!

Их цветеньем, блеском, звоном

Скрашен мрак воспоминаний!

❉❉❉❉


Чудный соловьиный мир!

Вместо истинного бога —

Ложный бог любви да музы, —

Вот кому тогда молились!

❉❉❉❉


Розами венчая плеши,

Клирики псалмы там пели

На веселом лангедоке,

А мирянин, знатный рыцарь,

❉❉❉❉


На коне гарцуя гордо

В стихотворных выкрутасах

Славил даму, чьим красотам

Радостно служил он сердцем.

❉❉❉❉


Нет любви без дамы сердца!

Ну, а уж певец любви —

Миннезингер, — тот без дамы

Что без масла бутерброд!

❉❉❉❉


И герой, воспетый нами,

Иегуда бен Галеви,

Увлечен был дамой сердца —

Но совсем особой дамой.

❉❉❉❉


Не Лаурой, чьи глаза,

Эти смертные светила,

На страстной зажгли во храме

Знаменитейший пожар,

❉❉❉❉


Не нарядной герцогиней

В блеске юности прекрасной,

Королевою турниров,

Присуждавшей храбрым лавры,

❉❉❉❉


Не постельной казуисткой,

Поцелуйным крючкотвором,

Докторолухом, ученым

В академиях любви, —

❉❉❉❉


Нет, возлюбленная рабби

В жалкой нищете томилась,

В лютой скорби разрушенья

И звалась: Иерусалим.

❉❉❉❉


С юных лет в ней воплотилась

Вся его любовь и вера,

Приводило душу в трепет

Слово «Иерусалим».

❉❉❉❉


Весь пунцовый от волненья,

Замирая, слушал мальчик

Пилигрима, что в Толедо

Прибыл из восточных стран

❉❉❉❉


И рассказывал, как древний

Город стал пустыней дикой, —

Город, где в песке доныне

Пламенеет след пророка,

❉❉❉❉


Где дыханьем вечным бога,

Как бальзамом, полон воздух.

«О юдоль печали!» — молвил

Пилигрим, чья борода

❉❉❉❉


Белым серебром струилась,

А у корня каждый волос

Черен был, как будто сверху

Борода омоложалась, —

❉❉❉❉


Странный был он пилигрим;

Вековая скорбь глядела

Из печальных глаз, и горько

Он вздыхал: «Иерусалим!

❉❉❉❉


Ты, людьми обильный город,

Стал пустынею, где грифы,

Где гиены и шакалы

В гнили мерзостно пируют,

❉❉❉❉


Где гнездятся змеи, совы

Средь покинутых развалин,

Где лиса глядит спесиво

Из разбитого окошка

❉❉❉❉


Да порой, в тряпье одетый,

Бродит нищий раб пустыни

И пасет в траве высокой

Худосочного верблюда.

❉❉❉❉


На Сионе многославном,

Где твердыня золотая

Гордым блеском говорила

О величье властелина, —

❉❉❉❉


Там, поросшие бурьяном,

Тлеют грудами обломки

И глядят на нас так скорбно,

Так тоскливо, будто плачут.

❉❉❉❉


Ах, они и вправду плачут,

Раз в году рыдают камни —

В месяц аба, в день девятый;

И, рыдая сам, глядел я,

❉❉❉❉


Как из грубых диких глыб

Слезы тяжкие катились,

Слышал, как колонны храма

В прахе горестно стонали».

❉❉❉❉


Слушал речи пилигрима

Юным сердцем Иегуда

И проникся жаждой страстной

Путь свершить в Иерусалим.

❉❉❉❉


Страсть поэта! Роковая

Власть мечтаний и предчувствий,

Чью святую мощь изведал

В замке Блэ видам прекрасный,

❉❉❉❉


Жоффруа Рюдель, услышав,

Как пришедшие с востока

Рыцари при звоне кубков

Громогласно восклицали:

❉❉❉❉


«Цвет невинности и чести,

Перл и украшенье женщин —

Дева-роза Мелисанда,

Маркграфиня Триполи!» —

❉❉❉❉


Размечтался трубадур наш,

И запел о юной даме,

И почувствовал, что сердцу

Стало тесно в замке Блэ, —

❉❉❉❉


И тоска им овладела.

К Цетте он поплыл, но в море

Тяжко заболел и прибыл,

Умирая, в Триполи.

❉❉❉❉


Там увидел Мелисанду

Он телесными очами,

Но тотчас же злая смерть

Их покрыла вечной тенью.

❉❉❉❉


И в последний раз запел он

И, не кончив песню, мертвый,

Пал к шагам прекрасной дамы —

Мелисаады Триполи.

❉❉❉❉


Как таинственно и дивно

Сходны судьбы двух поэтов,

Хоть второй лишь мудрым старцем

Совершил свой путь великий!

❉❉❉❉


И Иегуда бен Галеви

Принял смерть у ног любимой,

Преклонил главу седую

У колен Иерусалима.

❉❉❉❉


3

❉❉❉❉


После битвы при Арбеллах

Юный Александр Великий

Землю Дария и войско,

Двор, гарем, слонов и женщин,

❉❉❉❉


Деньги, скипетр и корону —

Золотую дребедень —

Все набил в свои большие

Македонские шальвары.

❉❉❉❉


Дарий, тот удрал от страха,

Как бы в них не угодить

Царственной своей персоной.

И герой в его шатре

❉❉❉❉


Захватил чудесный ларчик,

Золотой, в миниатюрах,

Инкрустированный тонко

Самоцветными камнями.

❉❉❉❉


Был тот ларчик сам бесценен,

А служил лишь для храненья

Драгоценностей короны,

И других сокровищ царских.

❉❉❉❉


Александр их раздарил

Самым храбрым — и смеялся,

Что мужчины, словно дети,

Рады пестрым побрякушкам.

❉❉❉❉


Драгоценнейшую гемму

Милой матери послал он, —

И кольцо с печатью Кира

Стало просто дамской брошкой.

❉❉❉❉


Ну, а старый Аристотель —

Знаменитый забияка,

Мир поставивший вверх дном,

Для коллекции диковин

❉❉❉❉


Получил оникс огромный.

В ларчике имелись перлы,

Нить жемчужин, что Атоссе

Подарил Смердис поддельный, —

❉❉❉❉


Жемчуг был ведь настоящий!

И веселый победитель

Отдал их Таис, прекрасной

Танцовщице из Коринфа.

❉❉❉❉


Та, украсив жемчугами

Волосы, их, как вакханка,

Распустила в ночь пожара,

В Персеполисе танцуя,

❉❉❉❉


И швырнула в царский замок

Факел свой — и с громким треском

Яростно взметнулось пламя

Карнавальным фейерверком.

❉❉❉❉


После гибели Таис,

Что скончалась в Вавилоне

От болезни вавилонской,

Перлы были в зале биржи

❉❉❉❉


Пущены с аукциона, —

И купил их жрец мемфисский

И увез их в свой Египет,

Где они явились позже

❉❉❉❉


В шифоньерке Клеопатры,

Что толкла прекрасный жемчуг

И, с вином смешав, глотала,

Чтоб Антония дурачить.

❉❉❉❉


А с последним Омаядом

Перлы прибыли в Гренаду

И блистали на тюрбане

Кордуанского калифа.

❉❉❉❉


Третий Абдергам украсил

Ими панцирь на турнире,

Где пронзил он тридцать броней

И Зюлеймы юной сердце.

❉❉❉❉


Но с паденьем царства мавров

Перешли и эти перлы

Во владенье христиан,

Властелинов двух Кастилий,

❉❉❉❉


Католических величеств, —

И испанских государынь

Украшали на турнирах,

На придворных играх, в цирке,

❉❉❉❉


На больших аутодафе,

Где величества с балконов

Наслаждались ароматом

Старых жареных евреев.

❉❉❉❉


Правнук черта Мендицабель

Заложил потом все перлы

Для покрытья дефицита

В государственных финансах.

❉❉❉❉


В Тюильри, в дворцовых залах,

Вновь на свет они явились

И сверкали там на шее

Баронессы Соломон.

❉❉❉❉


Вот судьба прекрасных перлов!

Ларчик меньше приключений

Испытал, — его оставил

Юный Александр себе,

❉❉❉❉


И в него сложил он песни

Бесподобного Гомера,

Своего любимца. На ночь

Ставил он у изголовья

❉❉❉❉


Этот ларчик, и оттуда,

Чуть задремлет царь, вставали,

В сон проскальзывали тихо

Образы героев светлых.

❉❉❉❉


Век иной — иные птицы

Ах, и я любил когда-то

Эти песни о деяньях

Одиссея и Пелида,

❉❉❉❉


И в душе моей, как солнце,

Рдели золото и пурпур»

Виноград вплетен был в кудри,

И, ликуя, пели трубы.

❉❉❉❉


Смолкни, память! Колесница

Триумфальная разбита,

А пантеры упряжные

Передохли все, как девы,

❉❉❉❉


Что под цитры и кимвалы

В пляске шли за мной; и сам я

Извиваюсь в адских муках,

Лежа в прахе. Смолкни, память!

❉❉❉❉


Смолкни, память!.. Речь вели

Мы о ларчике царевом,

И такая мысль пришла мне:

Будь моим подобный ларчик, —

❉❉❉❉


Не заставь меня финансы

Обратить его в монету, —

Я бы запер в этот ларчик

Золотые песни рабби

❉❉❉❉


Иегуды бен Галеви —

Гимны радости, газеллы,

Песни скорби, путевые

Впечатленья пилигрима —

❉❉❉❉


Дал бы лучшему цофару

На пергаменте чистейшем

Их списать, и положил бы

Рукопись в чудесный ларчик,

❉❉❉❉


И держал бы этот ларчик

На столе перед кроватью,

Чтоб могли дивиться гости

Блеску маленькой шкатулки,

❉❉❉❉


Превосходным Барельефам,

Мелким, но таким прекрасным,

Инкрустациям чудесным

Из огромных самоцветов.

❉❉❉❉


Я б гостям с улыбкой молвил:

«Это что! — Лишь оболочка

Лучшего из всех сокровищ:

Там сияют — бриллианты,

❉❉❉❉


Отражающие небо,

Там рубины пламенеют

Кровью трепетного сердца,

Там смарагд обетованья,

❉❉❉❉


Непорочные лазури,

Перлы, краше дивных перлов,

Принесенных Лже-Смердисом

В дар пленительной Атоссе,

❉❉❉❉


Бывших лучшим украшеньем

Высшей знати в этом мире,

Обегаемом луною:

И Таис, и Клеопатры,

❉❉❉❉


И жрецов, и грозных мавров,

И испанских государынь,

И самой высокочтимой

Баронессы Соломон.

❉❉❉❉


Те прославленные перлы —

Только сгустки бледной слизи,

Выделенья жалких устриц,

Тупо прозябавших в море.

❉❉❉❉


Мною ж собранные перлы

Рождены душой прекрасной,

Светлым духом, чьи глубины

Глубже бездны океана,

❉❉❉❉


Ибо эти перлы — слезы

Иегуды бен Галеви, —

Ими горько он оплакал

Гибель Иерусалима.

❉❉❉❉


И связал он перлы-слезы

Золотою ниткой рифмы,

В ювелирно стихотворства

Сделал песней драгоценной.

❉❉❉❉


И доныне эта песня,

Этот плач великой скорби

Из рассеянных по свету

Авраамовых шатров

❉❉❉❉


Горько льется в месяц аба,

В день девятый — в годовщину

Гибели Иерусалима,

Уничтоженного Титом.

❉❉❉❉


Эта песня — гимн сионский

Иегуды бен Галеви,

Плач предсмертный над священным

Пеплом Иерусалима.

❉❉❉❉


В покаянной власянице,

Босоногий, там сидел он

На поверженной колонне;

И густой седою чащей

❉❉❉❉


Волосы на грудь спадали,

Фантастично оттеняя

Бледный, скорбный лик поэта

С вдохновенными очами.

❉❉❉❉


Так сидел он там и пел,

Словно древний ясновидец, —

И казалось, из могилы

Встал пророк Иеремия.

❉❉❉❉


И в руинах смолкли птицы,

Слыша вопли дикой скорби,

Даже коршуны, приблизясь,

Им внимали с состраданьем.

❉❉❉❉


Вдруг, на стременах качаясь,

Мимо, на коне огромном,

Дикий сарацин промчался,

Белое копье колебля, —

❉❉❉❉


И, метнув оружье смерти

В грудь несчастного поэта,

Ускакал быстрее ветра,

Словно призрак окрыленный.

❉❉❉❉


Кровь певца текла спокойно,

И спокойно песню скорби

Он допел, и был предсмертный

Вздох его: «Иерусалим!»

❉❉❉❉


Молвит старое сказанье,

Что жестокий сарацин

Был не человек преступный,

А переодетый ангел,

❉❉❉❉


Посланный на землю небом,

Чтоб унесть любимца бога

Из юдоли слез, без муки

Взять его в страну блаженных.

❉❉❉❉


В небе был он удостоен

Крайне лестного приема, —

Это был сюрприз небесный,

Драгоценный для поэта.

❉❉❉❉


Хоры ангелов навстречу

Вышли с музыкой и пеньем,

И в торжественном их гимне

Он узнал свою же песню —

❉❉❉❉


Брачный гимн синагогальный,

Гимн субботний Гименею,

Строй ликующих мелодий,

Всем знакомых, — что за звуки!

❉❉❉❉


Ангелы трубили в трубы,

Ангелы на скрипках пели,

Ликовали на виолах,

Били в бубны и кимвалы.

❉❉❉❉


И в лазурных безднах неба

Так приветливо звенело,

Так приветливо звучало:

«Лехо дауди ликрас калле!»1

❉❉❉❉


4

❉❉❉❉


Рассердил мою супругу

Я последнею главой,

А особенно рассказом

Про бесценный царский ларчик.

❉❉❉❉


Чуть не с горечью она мне

Заявила, что супруг

Подлинно религиозный

Обратил бы ларчик в деньги,

❉❉❉❉


Что на них он приобрел бы

Для своей жены законной

Белый кашемир, который

Нужен, бедной, до зарезу;

❉❉❉❉


Что с Иегуды бен Галеви

Было бы довольно чести

Сохраняться просто в папке

Из красивого картона,

❉❉❉❉


По-китайски элегантно

Разрисованной узором,

Вроде чудных бонбоньерок

Из пассажа «Панорама».

❉❉❉❉


«Странно! — вскрикнула супруга. —

Если он такой уж гений,

Почему мне незнакомо

Даже имя бен Галеви?»

❉❉❉❉


«Милый друг мой, — отвечал я, —

Ангел мой, прелестный неуч,

Это результат пробелов

Во французском воспитанье.

❉❉❉❉


В пансионах, где девицам,

Этим будущим мамашам

Вольного народа галлов,

Преподносят мудрость мира:

❉❉❉❉


Чучела владык Египта,

Груды старых мумий, тени

Меровингских властелинов

С ненапудренною гривой,

❉❉❉❉


Косы мудрецов Китая,

Царства пагод из фарфора, —

Всё зубрить там заставляют

Умных девочек. Но, боже!

❉❉❉❉


Назови-ка им поэта,

Гордость золотого века

Всей испано-мавританской

Старой иудейской школы,

❉❉❉❉


Назови им Ибен Эзру,

Иегуду бен Галеви,

Соломона Габироля —

Триединое созвездье,

❉❉❉❉


Словом, самых знаменитых, —

Сразу милые малютки

Сделают глаза большие

И на вас глядят овцой.

❉❉❉❉


Мой тебе совет, голубка,

Чтоб такой пробел заполнить,

Позаймись-ка ты еврейским, —

Брось театры и концерты,

❉❉❉❉


Посвяти годок иль больше

Неустанной штудировке —

И прочтешь в оригинале

Ибен Эзру, Габироля

❉❉❉❉


И, понятно, бен Галеви —

Весь триумвират поэтов,

Что с волшебных струн Давида

Лучшие похитил звуки.

❉❉❉❉


Аль-Харизи — я ручаюсь,

Он тебе знаком не больше,

А ведь он остряк — французский,

Он переострил Харири

❉❉❉❉


В хитроумнейших макамах

И задолго до Вольтера

Был чистейшим вольтерьянцем, —

Этот Аль-Харизи пишет:

❉❉❉❉


«Габироль — властитель мысли,

Он мыслителям любезен;

Ибен Эзра — царь искусства,

Он художников любимец;

❉❉❉❉


Но достоинства обоих

Сочетал в себе Галеви:

Величайший из поэтов,

Стал он всех людей кумиром».

❉❉❉❉


Ибен Эзра был старинный

Друг, — быть может, даже родич, —

Иегуды бен Галеви;

И Галеви в книге странствий

❉❉❉❉


С болью пишет, что напрасно

Он искал в Гранаде друга, —

Что нашел он только брата,

Рабби Мейера — врача

❉❉❉❉


И к тому же стихотворца

И отца прекрасной девы,

Заронившей безнадежный

Пламень страсти в сердце Эзры.

❉❉❉❉


Чтоб забыть свою красотку,

Взял он страннический посох,

Стал, как многие коллеги,

Жить без родины, без крова.

❉❉❉❉


На пути к Иерусалиму

Был татарами он схвачен

И, привязанный к кобыле,

Унесен в чужие степи.

❉❉❉❉


Там впрягли беднягу в службу,

Недостойную раввина,

А тем более поэта:

Начал он доить коров.

❉❉❉❉


Раз на корточках сидел он

Под коровой и усердно

Вымя теребил, стараясь

Молоком наполнить крынку, —

❉❉❉❉


Не почетное занятье

Для раввина, для поэта!

Вдруг, охвачен страшной скорбью,

Песню он запел; и пел он

❉❉❉❉


Так прекрасно, так печально,

Что случайно шедший мимо

Хан татарский был растроган

И вернул рабу свободу,

❉❉❉❉


Много дал ему подарков:

Лисью шубу и большую

Сарацинскую гитару,

Выдал денег на дорогу.

❉❉❉❉


Злобный рок, судьба поэта!

Всех потомков Аполлона

Истерзала ты и даже

Их отца не пощадила:

❉❉❉❉


Ведь, догнав красотку Дафну,

Не нагое тело нимфы,

А лавровый куст он обнял, —

Он, божественный Шлемиль.

❉❉❉❉


Да, сиятельный дельфиец

Был Шлемиль, и даже в лаврах,

Гордо увенчавших бога, —

Признак божьего шлемильства.

❉❉❉❉


Слово самое «Шлемиль»

Нам понятно. Ведь Шамиссо

Даже в Пруссии гражданство

Дал ему (конечно, славу),

❉❉❉❉


И осталось неизвестным,

Как исток святого Нила,

Лишь его происхожденье;

Долго я над ним мудрил,

❉❉❉❉


А потом пошел за справкой,

Много лет назад в Берлине,

К другу нашему Шамиссо,

К обер-шефу всех Шлемилей.

❉❉❉❉


Но и тот не мог ответить

И на Гицига сослался,

От которого узнал он

Имя Петера без тени

❉❉❉❉


И фамилию. Я тотчас

Дрожки взял и покатил

К Гицигу. Сей чин судебный

Прежде звался просто Ициг,

❉❉❉❉


И когда он звался Ициг,

Раз ему приснилось небо

И на небе надпись. Гициг, —

То есть Ициг с буквой Г.

❉❉❉❉


«Что тут может значить Г? —

Стал он размышлять. — Герр Ициг

Или горний Ициг? Горний —

Титул славный, но в Берлине

❉❉❉❉


Неуместный». Поразмыслив,

Он решил назваться «Гициг», —

Лишь друзьям шепнув, что горний

В Гициге сидит святой.

❉❉❉❉


«Гициг пресвятой! — сказал я,

Познакомясь. — Вы должны мне

Объяснить языковые

Корни имени Шлемиль».

❉❉❉❉


Долго мой святой хитрил,

Всё не мог припомнить, много

Находил уверток, клялся

Иисусом, — наконец

❉❉❉❉


От моих штанов терпенья

Отлетели все застежки,

И пошел я тут ругаться,

Изощряться в богохульстве,

❉❉❉❉


Так что пиетист почтенный

Побледнел как смерть, затрясся,

Перестал мне прекословить

И повел такой рассказ:

❉❉❉❉


«В Библии прочесть мы можем,

Что частенько в дни скитаний

Наш Израиль утешался

С дочерями Моавитов.

❉❉❉❉


И случилось, некий Пинхас

Увидал, как славный Зимри

Мерзкий блуд свершал с такой же

Мадиамской уроженкой.

❉❉❉❉


И тотчас же в лютом гневе

Он схватил копье и Зимри

Умертвил на месте блуда.

Так мы в Библии читаем.

❉❉❉❉


Но из уст в уста в народе

С той поры передается,

Что своим оружьем Пинхас

Поразил совсем не Зимри

❉❉❉❉


И что, гневом ослепленный,

Вместо грешника убил он

Неповинного. Убитый

Был Шлемиль бен Цури-Шадцай».

❉❉❉❉


Этим-то Шлемилем Первым

Начат был весь род Шлемилей:

Наш родоначальник славный

Был Шлемиль бен Цури-Шадцай.

❉❉❉❉


Он, конечно, не прославлен

Доблестью, мы только знаем

Имя, да еще известно,

Что бедняга был Шлемилем.

❉❉❉❉


Но ведь родовое древо

Ценно не плодом хорошим,

А лишь возрастом, — так наше

Старше трех тысячелетий!

❉❉❉❉


Год приходит, год проходит;

Больше трех тысячелетий,

Как погиб наш прародитель,

Герр Шлемиль бен Цури-Шадцай.

❉❉❉❉


Уж давно и Пинхас умер,

Но копье его доныне

Нам грозит, всегда мы слышим,

Как свистит оно над нами.

❉❉❉❉


И оно сражает лучших —

Как Иегуда бен Галеви,

Им сражен был Ибен Эзра,

Им сражен был Габироль.

❉❉❉❉


Габироль — наш миннезингер,

Посвятивший сердце богу,

Соловей благочестивый,

Чьею розой был всевышний, —

❉❉❉❉


Чистый соловей, так нежно

Пел он песнь любви великой

Средь готического мрака,

В тьме средневековой ночи.

❉❉❉❉


Не страшился, не боялся

Привидений и чудовищ,

Духов смерти и безумья,

Наводнявших эту ночь!

❉❉❉❉


Чистый соловей, он думал

Лишь о господе любимом,

Лишь к нему пылал любовью,

Лишь его хвалою славил!

❉❉❉❉


Только тридцать весен прожил

Вещий Габироль, но Фама

Раструбила по вселенной

Славу имени его.

❉❉❉❉


Там же, в Кордове, с ним рядом,

Жил какой-то мавр; он тоже

Сочинял стихи и гнусно

Стал завидовать поэту.

❉❉❉❉


Чуть поэт начнет, бывало,

Петь — вскипает желчь у мавра,

Сладость песни у мерзавца

Обращалась в горечь злобы.

❉❉❉❉


Ночью в дом свой заманил он

Ненавистного поэта

И убил его, а труп

Закопал в саду за домом.

❉❉❉❉


Но из почвы, где зарыл он

Тело, вдруг росток пробился,

И смоковница возникла

Небывалой красоты.

❉❉❉❉


Плод был странно удлиненный,

Полный сладости волшебной,

Кто вкусил его — изведал

Несказанное блаженство.

❉❉❉❉


И тогда пошли в народе

Толки, сплетни, пересуды,

И своим светлейшим ухом

Их услышал сам калиф.

❉❉❉❉


Сей же, собственноязычно

Насладившись феноменом,

Учредил немедля строгий

Комитет по разысканью.

❉❉❉❉


Дело взвесили суммарно:

Всыпали владельцу сада

В пятки шестьдесят бамбуков —

Он сознался в злодеянье;

❉❉❉❉


После вырыли из почвы

Всю смоковницу с корнями,

И народ узрел воочью

Труп кровавый Габироля.

❉❉❉❉


Пышно было погребенье,

Беспредельно горе братьев.

В тот же день калифом был

❉❉❉❉